Header Ads

Страшный сон старшего сына


Фильм «Старший сын» от начала до конца я не могу смотреть. Совестно за молодых людей, которые обманывают доверчивого Сарафанова и его семейство. В юности я не мог пережить безграничную наивность главного героя, уставшего, разбитого, замученного «нарзаном». Теперь мне столько же лет, сколько Андрею Григорьевичу Сарафанову, немного за пятьдесят, и я вижу эту историю совсем с другой колокольни. Вампилову было около 30 лет, когда он написал про то, как два парня клеили девчонок на танцах, но их продинамили, и они пропустили последнюю электричку.

Одно из первых рабочих названий пьесы — «Окраина», но в итоге получилось «Старший сын». За 50 лет тексты Вампилова разобраны не то что на фразы и слова: театроведы, филологи, критики препарировали их до знаков препинания. А режиссёры, вскрывая смыслы и разбирая характеры, искали ответы на вопросы: зачем, где ложь, где добро, где маленький человек, что такое наглость, есть ли любовь, и как с этим жить. Каждый режиссёр ставил перед собой какие-то свои вопросы.

Что хотел рассказать Алексей Бурдыко, который поставил в Молодежном театре Алтая эту пьесу, я не знаю. Очевидно, что режиссёру интересна советская эпоха середины ХХ века. Что он там ищет, мне неведомо. Он ставил «Валентин и Валентина» Рощина, теперь «Старший сын». Может, обращение к таким пьесам — показатель современного состояния театра. В конце так называемой оттепели в театрах ставили современников, очень передовой театр так и назывался — «Современник». Это было актуально, модно, интересно. Теперь ставят пьесы тех же драматургов, потому что они проверенные, опробованные на зрителе, за ними всё ещё есть инверсионный след, отблеск свободы, эхо смелого высказывания. Что это?

Это поток времени.

В это прошедшее время режиссёр нырнул и утонул. Может, не утонул, а глубоко погрузился, как в сон, и плавает там, смотрит на персонажей. Вот Васечка, артист Семен Сковородин. Чудный мальчик, прелесть артист, живой, музыкальный, цепкий. А вот Бусыгин — Роман Чистяков, внешне яркий, вызывающий, острый, колючий, угловатый, поставишь такого к стенке или в угол, всё время будет что-то неестественно выпирать.

Конечно, главный сом в этом пруду — Сарафанов, опытный актёр Анатолий Кошкарёв купается в роли. Он влип в Сарафанова, и герой его жалок. Думая про Сарафанова, я впервые понял, что он — ветеран войны, и это важно знать. Он воспитал двух детей без жены, которая бросила его с малышами. Сарафанов устал, он многое видел, он играет на похоронах, его сократили в симфоническом оркестре. Сарафанов — пьяница, тот жалкий, трепетный пьяница, которому ещё стыдно за себя. Он сентиментален, нежен и обидчив. Артист Анатолий Иванович Кошкарёв вынул всё это и разложил перед зрителем, как на столе патологоанатома. Смотрите, пожалуйста, вот совесть, вот гордость, а вот творческие амбиции. Сарафанов 20 лет сочиняет музыку. Кошкарёв нашёл своего Сарафанова.

Но где в снах режиссёра красавица Макарская, женщина на грани вульгарности и одиночества? Алексей Бурдыко не нашёл ей образ, не дал места, она лишняя, не наделили её яркой краской, не получилась роковая женщина, умудренная опытом работы секретарём суда. И Нина, дочь Сарафанова (актриса Наталья Коровкина), обыкновенна, а у Вампилова она — маленькая хозяйка. Она держит дом, она руководит отцом, она принимает решения в семье, она смешно самоуверенная. И она же — хрупкая, маленькая, и ей нужен муж, уверенный, точный, прямолинейный, у неё есть такой, она нашла его себе. Но у Коровкиной Нина не такая, а просто проходная. И так почти со всеми персонажами.

Летчик-курсант, жених Нины, — роль скромная, всего один эпизод, и нужно найти очень точное определение его характера. Евгений Быков — хороший артист с прекрасным голосом, статный, фактурный, но в этом эпизоде какой-то мятый, скомканный. И конфликт с Бусыгиным не получился, а ведь в нём спрятано столько сарказма. Курсант, почти офицер, не замечает колкостей в свой адрес, потому что он выше, увереннее, честнее. Хамство его не касается, он тефлоновый, а у молодого режиссера он тупой.

Вынуть из текста характеры, раскрыть их, найти краски, которые заиграют, — вот задача режиссёра. Режиссёр должен погрузить зрителя в атмосферу, захватить его ритмом происходящего и держать всё произведение. Но нет ритма, есть одна навязчивая мелодия и отдельные актерские работы.

Прислушайтесь, как звучат герои, у каждого есть своя мелодия, но не в этой постановке. Музыка в спектакле должна создавать настроение, обволакивать, музыкальная тема развиваться и объединять. В спектакле «Старший сын» есть музыка, но режиссёр прямолинеен. Герои часто подходят к проигрывателю, включают какие-то малоизвестные, давно забытые песни, которые для меня никак не показатель ушедшего времени. Можно сказать, что в спектакле есть какая-та навязчивая песня, которую мурлычешь пять минут после спектакля, но скоро забываешь.

Но есть другой звук, самый важный звук этого спектакля, больной и протяжный, простой и пробирающий до мурашек. Главный герой, кларнетист Сарафанов, дует в полупустую бутылку. Дует задумчиво и тоскливо. Попробуйте дунуть в бутылку: вот она, нота одиночества, вот голос спектакля. А не Сильва с новой и красивой гитарой, не проигрыватель с забытой эстрадой.

Мне понравился артист Дмитрий Борисов, играющий Семёна Севостьянова, он же Сильва. На поклонах я увидел, как артист зыркнул в зал, это был последний взгляд героя пьесы Семёна Севостьянова, человека с характером, но на сцене этого не было, было наигранно: не пошло, но скучно.

Зачем уже второй раз молодой режиссёр в своих работах зацикливается на каком-то псевдореализме, понять можно, поддельный соцреализм — это некая установка, диктат времени, сегодня нужен театр доступный, упрощенный. Но мир советского прошлого незнаком молодому режиссёру, и у него не получается его воссоздать, и неточная стилизация вызывает раздражение.

Может, режиссёра волнует реставрация системы, он чувствует новый застой, давление на искусство, свободу высказывания и поэтому обращается к той драматургии, и для него это — послание современникам. Но он одевает Васеньку в костюмчик 60-х годов прошлого века, и это выглядит нелепо, потому что костюм Сильвы совсем из другого шифоньера. Сильва модный, красивый, эстетствующий и современный. Костюмы остальных героев пьесы не создают картину эпохи, складывается впечатление, что авторы спектакля старались, но не получилось. Что делал художник в спектакле, не видно. Пожалуй, только Сарафанов гармоничен. А вдруг такова режиссёрская задумка, смешать время, не отсылать зрителя в прошлое, а представить общее настоящее, ведь сегодня мы говорим о любви и обмане.

В один момент представил, что нет декораций на сцене, убрал псевдоисторические костюмы, выкинул мебель, закрыл глаза и на монологе нетрезвого Сарафанова
«Так вот. Сейчас, когда я возвращался домой, я размышлял о жизни. Кто что ни говори, а жизнь всегда умнее всех нас, живущих и мудрствующих. Да-да, жизнь справедлива и милосердна. Героев она заставляет усомниться, а тех, кто сделал мало, и даже тех, кто ничего не сделал, но прожил с чистым сердцем, она всегда утешит. Сегодня я хочу выпить за своих детей...» 
подумал: «Достоевщина». Как грустно и не смешно.

Ещё в середине первого акта я обратил внимание, что левая сторона зала смеётся не тогда, когда правая. Слева от меня несколько рядов занимала организованная молодежь, приличная, хорошо себя ведущая, внимательная, но они смеялись не в тех местах, где смеялась неорганизованная публика справа. И так было несколько раз.

Что это?

Это театр, детка, явление необыкновенное, действует на голову, а голова — предмет тёмный исследованию не подлежит.

Вадим Климов

Комментариев нет

Администрация сайта не несёт ответственности за содержание комментариев.