Барнаул – Петушки

В середине марта в краевом театре драмы прошел премьерный показ спектакля «Москва – Петушки». Поэму Венедикта Ерофеева перенес на экспериментальную сцену режиссер Максим Астафьев.

Поэму в прозе Венедикт Ерофеев написал в 1969 году, однако опубликовали ее спустя 20 лет, в период агонии СССР. Причины такой паузы понятны: цензоры увидели сплошную «антисоветчину» и проповедь всяческих непотребств, в первую очередь, пьянства. Свободно ознакомиться с запрещенной поэмой граждане «самой читающей страны мира» смогли в разгар горбачевской перестройки. Произведение сразу вошло в шорт-лист многих любителей словесности. Литературоведы посвятили ему больше ста пятидесяти работ (в том числе несколько пухлых монографий). Наконец, постмодернистская поэма Ерофеева прочно укоренилась на театральных подмостках России и Европы – для любого режиссера она дает неисчерпаемую пищу для размышлений и интерпретаций. Понятно ведь, что ерофеевская проза многослойна как луковица и «советский слой» бросается в глаза потому, что находится на поверхности. Когда тема разоблачения и развенчания советского строя вышла из моды (а вышла она достаточно быстро) вдумчивым постановщикам открылась бездна других тем. Ну хотя бы тема абсурдности и жестокости окружающего мира, в котором человеку с золотым сердцем и чистой душой младенца места нет. Вечные темы драматических взаимоотношений человека и тоталитарного государства, человека и Бога. Отношение человека к прошлому, искаженному до неузнаваемости, и настоящему, от которого постоянно тошнит и болит горло. Провинциальные райские Петушки, до которых никак невозможно доехать, и замкнутое кольцо столичного ада. Бесконечный диспут с классиками мировой и культуры и невозможность диалога с «простыми людьми», смотрящими на тебя и на все, что их окружает, «пустыми и выпуклыми глазами». Перечислять темы можно долго – хоть всю дорогу от Москвы до Петушков или от Барнаула до Ребрихи – нашлись бы слушатели с непустыми глазами.

Осенью 2015 года в алтайской «драме» решили, что наш спектакль будет рассказом о саморазрушении личности, хрупкой и жалостливой любви к миру, о страхе перед этим миром и неумении жить в нем. По нашим временам, репетиционный период длился немалый срок – полгода (правда, с длительной паузой посередине). За это время Максим Астафьев редко и не очень активно делился со СМИ своими планами и раздумьями по поводу поэмы Ерофеева. Из того, что удалось найти в Интернете, следует: Максим Астафьев сказал, что не стоит трактовать все происходящее в поэме буквально, в ней рассказана история человека, а, может, и целого поколения, которое заблудилось и не знает, куда идти. Развивая скупой посыл немногословного молодого режиссера, можно, наверное, добавить: а потому человеку (целому поколению) хочется обрести свободу от окружающего убожества и гнета и преодолеть «земное притяжение», и, если уж не доехать на электричке до райских Петушков, так хотя бы долететь душой.

С одной стороны, нежелание любого режиссера напрямую, в лоб раскрывать свой потаенный замысел понятно и логично. Режиссер не агитатор и не проповедник, по своей природе он скорее иллюзионист: вот вам красивый фокус – шевелите мозгами, разгадывайте, ларчик открывается. Или учитель: вот вам лабиринт, вот вам нить Ариадны, ищите выход. С другой стороны, режиссер должен прекрасно понимать, для чего и о чем он ставит ту или иную вещь (к тому же вещь популярную, о которой предшествующие коллеги уже много чего сказали). Из этого посыла вытекают два следствия. Первое: режиссерский замысел должен быть понят и, желательно, принят актерами. Второе: постановочные средства не могут быть размытыми, путанными и противоречивыми. В противном случае зритель точно также никогда не доберется до расшифровки режиссерского послания, как и Веничка до желанной станции. И вот здесь кроется главная причина того, почему спектакль, на мой взгляд, получился сырым и далеким от совершенства. Простите за кулинарные ассоциации - он как непропеченный кекс. Вроде бы все ингредиенты вкусные, а конечный продукт не то чтобы несъедобен, но оставляет желать много лучшего.

Я задавал нескольким молодым актерам, занятым в «Москве – Петушках», один вопрос: «О чем спектакль?». Ответ был обескураживающее прост: режиссер нам ничего толком не объяснил. Когда молодежь пытается найти основополагающий ответ самостоятельно, поиски, как правило, заканчиваются «капустником». О том, что некоторые сцены спектакля попахивали этой самой капустой, подтвердит любой искушенный зритель. Исполнители же опытные пошли своим путем. Каждый сыграл то, что увидел в соответствии с собственным жизненным опытом и актерским талантом. Для премьерных спектаклей получилось убедительно. У Константина Кольцова роль Венечки стала очередной ступенькой вверх. После решительного и уверенного в себе Петруччо из «Укрощения строптивой» Кольцов сыграл персонажа, сомневающегося в себе и во всем, склонного к иронии и самоиронии. В отличие от гуляки-дворянина из Вероны его, московского спивающегося интеллигента, можно легко обидеть, унизить и убить, в конечном итоге. А Елена Адушева вошла сейчас в такую силу и зрелость своего дарования, что роль Женщины-алкоголички выдала - как будто «Цыганочку с выходом» сплясала: «А я и так могу!». А кто, кроме меня вот так сыграет? Пушкин что ли?!».

Роли Кольцова и Адушевой стали теми самыми изюминками, которые должны были сделать выпекаемый кекс особенно вкусным. Однако подкачало само тесто. Ткань всего спектакля невнятна. Постановка получилась плоской. Зрителю дали поэму Ерофеева в театральном переложении, в «живых картинках». Наверное, для тех, кто с лучшим творением Венедикта Васильевича познакомился на экспериментальной сцене театра драмы, это неплохо. Но зритель театра драмы - тоже многослойная луковица. Как, прикажете, быть с теми, кто читал Ерофеева не раз? Как быть с теми, кто читал не только роман, но и его профессиональные разборы?

С кем только не полемизирует в своей поэме Ерофеев – с Кафкой и Гете, Тургеневым и Чеховым, Плехановым и Лениным, Фадеевым и Николаем Островским, советскими бюрократами и церковными богословами. Где хоть одна из этих линий? Максим Астафьев совершенно справедливо намекнул, что глупо сводить все происходящее в поэме к теме беспробудного пьянства. Но ведь, если не показать зрителю хотя бы часть подводных течений «Москвы – Петушков», он воистину воспримет спектакль как антиалкогольную агитку: «Будете вести себя как Веня – допьетесь до белой горячки». 

Спектакль вообще оставил авоську вопросов. Почему не обжито вплоть до последнего клочка узкое как чулок сценическое пространство экспериментальной сцены? За опытом его максимального использования не надо ходить в другой театр. В «Пленных духах», поставленных Алексеем Логачевым, задействован каждый квадратный дециметр свободного пространства – и по вертикали, и по диагонали, и по лестницам, и по балконам. Это пространство расширяет даже открытая дверь бутафорского цеха, ведущая «на реку». Действие «Москвы – Петушков» разворачивается слева направо и справа налево. Как по рельсам. Отчего возникает монотонность. Как будто сидишь в электричке, вагон покачивает, колеса постукивают, и ты поневоле впадаешь в сонную прострацию. Она особенно чувствуется в первом акте.

Если речь идет о желании Венечки преодолеть «земное притяжение», то почему эти попытки никак не отражены на сцене? Герой Константина Кольцова в своих монологах часто смотрит вверх – вот и все попытки «вертикального взлета». Естественно, я не призываю к тому, что Венечке надо карабкаться с голыми пятками на столб или летать, прицепленным к тросу, над потолком. Но как-то попытки полетов во сне и наяву, следовало бы обозначить.

Следующий вопрос. Зачем так часто педалируюся моменты, связанные со спецификой советского времени? Ерофеевский текст, как показало время, универсальный, прекрасно ложится на разные эпохи, в том числе современную. На дворе 2016 год. Непонятно, к примеру, зачем Сфинксу задавать вопросы с интонациями Ленина и Сталина? И почему именно с интонациями вождей, а не Леонида Якубовича, допустим, или Максима Галкина? Тоже, в известном смысле, вожди. Опять же зачем прелестные ангелы в исполнении Анастасии Томиловой и Анны Бекчановой работают на сцене грузчиками из пивнушки? Некому водку из кулис подать? Кто они вообще, эти девушки в белом с украшениями из бутылочных пробок? Белая горячка, как предполагает уважаемый Вадим Климов из авторитетной программы «Афиша»? Но «белочки» не станут переживать за трехлетнего ребенка, знающего букву «Ю», и за главного героя. Если же внимательно почитать серьезных литературоведов, выясняется, что писатель придумал образы «ангелов» для ехидной полемики с отдельными богословскими постулатами. Для героя этой поэмы, выражаясь фразой из песни Владимира Высоцкого «И ни церковь, ни кабак – ничего не свято! Нет, ребята, все не так. Все не так, ребята». Понятно, что в наше прекрасное время дискутировать с церковью могут или очень независимые люди, или охрабревшие безумцы, но превращать ангелов в девиц для подношения выпивки то же самое, что любителям поговорить о Нинке из 13-й комнаты и Даяне Эбане раздать скрипки, арфу и фортепиано для исполнения романса XIX века.

Кстати, о музыкальном ряде спектакля. Давно симпатизирую и радуюсь творческим удачам Вячеслава Сысоева (давно в театре не было актера с такой впечатляющей фактурой), Анны Бекчановой и Анастасии Томиловой. Однако у них нет ни серьезных вокальных данных, ни харизмы всё того же Высоцкого или Караченцова, чтобы петь со сцены во время спектакля. Песни в актерском исполнении нашей талантливой молодежи опять-таки отдают театральным капустником.

Значит ли всё это, что спектакль провалился? Нет, конечно. У этой постановки надежный фундамент – многомерный, глубокий как омут текст Венедикта Ерофеева и крепкий исполнительский состав, в котором каждый, в том числе Константин Кольцов, еще только обживает свою роль. Однако так же смешно утверждать, что спектакль состоялся. Для неизбалованной и непритязательной части барнаульской публики он, может быть, и состоялся, но «драма» не тот театр, где «пипл хавает» всё, что ему подадут. Насколько мне известно, в самой труппе театра отношение к спектаклю тоже весьма неоднозначное.

Можно считать, что в марте при большом стечении заинтересованных зрителей прошли генеральные прогоны «Москвы – Петушков». Такое бывает. Одна из ведущих актрис «драмы» Галина Зорина, не занятая в постановке, выразила надежду, что в скором будущем спектакль дозреет до нужных кондиций: «Подобные моменты встречаются в театральной практике. Так уже было со спектаклем «Ретро» - после определенной обкатки он полюбился зрителям». Но для этого режиссеру-постановщику нужно ответить на целый ряд вопросов, в том числе озвученных здесь. Это не вопросы Сфинкса, на которые невозможно найти разумные ответы. Это вопросы, которые родились во время премьерных показов. А значит, они вполне разрешимые.

Марк Захаров в книге «Ленком – мой дом» подробно и с юмором написал, как долго он выбирал пьесу для своего дебюта в роли главного режиссера театра:

«Хватался я в глубоком отчаянии за Лопе де Вегу, судорожно листал почему-то Тирсо де Молину, потом по наущению нашего завлита и режиссера Ю. Махаева стал ходить вместе с ним вокруг Шекспира.

«Как вам это понравится?» - наверное, очень хорошая пьеса, не мог же Шекспир написать плохую? Помню, приступили даже к каким-то неуверенным поступкам, к распределению ролей и даже сочинению сценографии. А вот уверенности, что эту пьесу надо обязательно ставить, не было. Более того, закрадывались подлые мысли, что ничего особенного интересного в этой пьесе нет и про что ее ставить в 1974 году – неизвестно».

Вот он – вопрос, который должен постоянно задавать себе каждый режиссер, молодой или маститый: «Про ставить пьесу Х в две тысячи таком-то году?». Кто не в курсе – выбрал тогда Захаров «Тиля». С этого спектакля, поставленного по пьесе Григория Горина, начался новый, удивительно плодотворный третий этап в жизни театра Ленинского комсомола. И длится он по сию пору.

Сергей Зюзин

Читайте также: Интервью Сергея Зюзина с режиссером спектакля Максимом Астафиевым «Долететь до Петушков. Режиссерское послесловие к спектаклю "Москва – Петушки"»

Комментариев нет :

Отправить комментарий

Администрация сайта не несёт ответственности за содержание комментариев.